Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: картинки у меня в голове (список заголовков)
00:13 

Следуй за белым кроликом (с).
- Играй, Санчо, ты сможешь! - прокричала Мария и спряталась за близлежащим кустом. Становилось темно и прохладно. Комары постепенно облепляли руки, но иногда скатывались с них, как с детской горки. Было немножко забавно за ними наблюдать. За тем, как они постепенно входят в тело и выходят из него наполненные. Санчо вновь бежал за мячом. Значит, снова не поймал, значит, снова досадное падение. Бедный-бедный Санчо.
Она когда-то говорила ему, что вся жизнь есть игра. Что все мы в ней актеры, и в этом, только в этом наша свобода. - Смотри, Санчо, я иду на званый обед, - произносила Мария и надувалась как гусыня. С неё мигом слетала вся детская непосредственность и улыбка. Она вышагивала, тщательно, в такт внутренней музыке поднимая ноги. Санчо заливался от неслышного хохота. - А это я с Виктором, он в меня влюблен с пяти лет, ты знаешь, - продолжала Мария и в тот же миг превращалась в кокетку с глубоко закрученными локонами и птичьим щебетанием о жизни света, семьи и гусыни Анны. - А это - в школе, - говорила сестра и становилась серьезной-серьезной, но в этой серьезности изредка мелькала ядовитая ухмылка. - Видишь, как это весело, я - везде я, а роли исполняю разные. И люди ведутся, и люди верят, и люди готовы головы за меня сложить. Ну же, хочешь научиться? Санчо только грустно кивнул ответ, с трудом отодвигаю правую ногу в сторону. С раннего детства он был болен церебральным параличом.
Они начали тренироваться. Репетировали каждый день. Иногда на лице брата появлялось даже радостное выражение, но тут же исчезало. Потом опять появлялось и снова исчезало. Мария старалась как могла. К концу месяца он начал делать успехи. Первые. Ощутимые. Гримаса боли в избранные минуты уходила с лица, и на место её становилось бодрое мальчишеское ура. К концу второго месяца его перестали узнавать родные. Дальние, приезжая, первым делом спрашивали: Что это случилось с мальчиком? - тогда, когда он, украшенный белоснежной салфеткой отвешивал им светский поклон. родители только пораженно пожимали плечами в ответ. Вскоре Санчо пошел в школу. Поначалу боялись, что он не выдержит, что будет жаловаться на то, что над ним все смеются, но, как ни странно, он обрел первых приятелей и, как рассказывали восхищенные учителя, постоянно трепался с ними на переменах. Жизнь постепенно налаживалась. Мария цвела. Неужели дело, самое настоящее дело ей удалось совершить в одиночку и никого об этом не спрашивая? Неужели свершилось? - спрашивала она себя, пока в голове пело:
И если играешь не с теми, не расставляй им оценок, проигрывай скучные тени, выигрывай каждый оттенок.
... Макс вернулся весной, в самом разгаре домашнего бала. Она как раз кружилась с Виктором и что-то весело шептала ему на ухо. Родители стояли в уголочке и радостно перешептывались. Санчо что-то напевал вполголоса. Вдруг её как будто что-то ударило в спину, она обернулась, бросила партнера и резко побежала вперед. Такого счастья в её исполнении близкие ещё не видели. Они проговорили весь вечер, наутро засобирались в город. Родные навешали на них котомок, платьев, сундуков, хотя она говорила: "Ну что вы, я же только на экскурсию!" А они только улыбались. Глазами. Когда она вернулась через неделю, первым её вопросом было: "А где Виктор?" Родители непонимающе посмотрели на Марию и покачали головами. Ну правда, откуда им знать. Только Санчо прошептал:" А он уехал. Через четыре дня. Не сказал куда. Сказал - навсегда. А на прощанье подарил мне клюквенный леденец". Мария посмотрела на брата стеклянными глазами и заплакала. Что-то сильно и неприятно сжалось у неё внутри. Газет с тех пор она старалась в руки не брать.
- Ну же Санчо, играй! - крикнула она ещё раз нарочито бодро и отложила вязание. Потом тебе это запишут, - да, уже записали... Да так записали. Хотя, может, он просто все не так понял, скоро поймет свою ошибку и вернется?
На пороге дома валялась изгрызенная газета. "Найде... ре... от роду. Одет был... хида состоится в.... Отпевание запре..."

@темы: тяпкой в душу, картинки у меня в голове

13:10 

Простите, не сдержалась.

Следуй за белым кроликом (с).
Они раскладывали пасьянс и гадали:
Вот если выпадуть четыре туза...
Им было просто, они не страдали
И с колыбели верили в чудеса.

- Серж, дай рулетку! - Отстань, приятель,
Не видишь, занят я? Проси Буза!
- Буз, одолжишь? - Я какой-то податель?
А, впрочем, ладно, лови, егоза!

Им было весело в московских клубах
Встречать рассвет и танцевать до утра,
Им улыбалось подкалывать друга:
Ну что, брат, пишешь? Тяжка контра?

По воскресеньям брали гитары
И собирали полупьяный народ.
- К нам на ковчег всего только пары,
А остальные неудачники - вброд!

Они болтали на всякие темы,
Смотрели фильмы, ходили в кино
И слыли группой такой огалтелой,
Которую бы в милицию сдать давно.

Вот только да... никогда они не страдали,
Всё было просто, так просто у них,
Что, разбегаясь на Ленинградском вокзале,
Пожали руки и тут же вытерли их.

В других городах, порядочно разведенных,
Воспоминали только под Новый год,
Что да, был Серж, был Петух огалтелый,
А третий.... то ли Васёк, то ли Крот...

Сейчас им сорок. Развалясь на диване,
Посасывая через трубочку грог,
Они раздумывают: но как просто живали!
А в простоте ведь и счастья залог!

@темы: тяпкой в душу, рифмой из-под рёбер, картинки у меня в голове

13:47 

Разбавим унылую атмосферу недавним.

Следуй за белым кроликом (с).
23:36 

Не со счастливым концом.

Следуй за белым кроликом (с).
Примечание: это не текст. Это попытка выразить. В псевдо-художественной форме.
Когда она проснулась, на улице ярко светило солнце. Оно пробивалось в окно мелкими брызгами и стекало по щекам замутненными ручейками. Было жарко. Во дворе резвилась ребятня. Кажется, они играли в дочки-матери, или в казаки-разбойники, или… да мало ли в самом деле игр у недоподростков? В любой другой день она бы улыбнулась, но не сегодня. Было настолько пусто внутри – о нет, даже не пусто, просто очень-очень темно, - что хотелось кричать. Она пошла на кухню. По
старому советскому радио передавали недавние новости. Так… здесь опять кого-то убили, здесь ввели новый закон, здесь выбрали президента. Ничего интересного.
На сковороде подгорала яичница. Было что-то странное в этом её желании подгореть и стать совершенно никому ненужной. Она выключила горелку. Странно. У
неё же ведь всё хорошо! У неё отличные друзья, добрый парень, дружная семья. Даже работа ну абсолютно не напрягает. А оно гложет. Оно превращает любой день
в такой кошмар, что врагу не… Сначала она думала, что просто слабая. Что у всех людей такие проблемы, и это нормально, что время от времени хочется как-то все
это прекратить. Просто другие, они выносливей, они никогда не покажут… Однако чем дольше она жила на свете, тем больше понимала: нет, это не так! Другие, они… просто другие. Они никогда не знают, в чем смысл жизни, но они всегда для чего-то живут. Каждый божий день. А она… Она никогда и ни для кого не будет своей. А это ведь самое главное. У каждого её друга есть кто-то, кто важней и за кого ответственность, и не один, у её парня – семья, за которую он горы готов свернуть, её родители живут друг для друга. И по сути, если её не станет, ни для кого ничего не изменится, большинство, наверное, и просто не заметят того, что в мире стало на одного человека меньше. Ну в самом деле, всё ведь настолько относительно... И в этой относительности она никому ни на щепоточку не нужна. Так, может быть, и зачем? Вместо того, чтобы постоянно – боль, боль, боль и темно – а она боится темноты, да, с детства – просто взять и всё закончить? Вместо того, чтобы просыпаться с осознанием того, что да, ты один! И всегда таким будешь! И никогда – заруби это на носу – никогда ничего не изменится! Может быть, вместо этого… Общество осудит? Ну, у нас, вроде бы, не первобытные времена, даже не за оградой кладбища, глядишь, похоронят. Да и какое ей дело уже будет для общества, если… Ну, по семье ударит, но пройдет. Точно пройдет. Потому что –
неправильно. А так-то. Нет, это глупо, нет, это слабо, нет, сильные люди так не поступают. Да боже мой, она никогда не была сильным человеком и даже не
претендовала! Что сейчас-то об этом думать? Внутри медленно, но верно оседала безысходность. Она была как крахмал. Вот добавишь его, на секунду прекратишь
размешивать – и всё, уже на дне кастрюльки. А тут и размешивать нечем. Тут оно обвевает, словно вихрь, и уже никуда и низачем. Позвонить кому-то? Да она и так
достала уже всех своими звонками. Да и что, в конце концов, людям мешать. Они-то живут, им-то счастливо. Написать? Да в чем существенная разница… Так и сидела,
завернувшись в клубочек и упиваясь слезами на мягком черепаховом кресле. А на улице лето. А на улице светло и хорошо. И, наверное, стоит выйти, расставить
руки, и…. И ничего не будет. Потому что не может быть. Потому что внутри – пустота. Кровожадная и безответная. Ну ведь у неё не в первый раз, ну вот,
может быть, книжка… Через пять минут бессмысленного вглядывания в экран она сложила руки. Нет. Может быть, фильм? Та же история. Что же делать-то? Ещё только час дня! Столько ещё бессмысленно прожитых минут, которые никогда не кончатся… Накинув палантин, она наконец вышла. Солнце неприятно слепило и
пробиралось по коже щемящей щекоткой. Было жарко и неприятно. Доехав до набережной Фонтанки, всунув кондуктору его законные 20 рублей, она вышла и… Вода была такой притягательной и прекрасной. А главное, такой мягкой и достойной доверия, что она, лишний раз не задумывась, просто перешагнула мост и ушла. Навсегда. Больше её никто никогда не видел.

@темы: тяпкой в душу, картинки у меня в голове

18:59 

В продолжение темы: только бы не писать диплом.

Следуй за белым кроликом (с).
03:45 

Баловство, наверное, полустихотворное.

Следуй за белым кроликом (с).
По улице ГАлинской шел Семеныч,
Его нечаянно сбил трамвай,
Подросток, что шустренько вызвал помощь,
Спросил:
Каким ты, дедушка, видишь рай?
- Рай - это пара тяжелых оглобель,
Стученный день и Нимфетки лай,
До десяти всё работа в поле,
После - гуляй, молодежь, гуляй!
В трактире за горницей пьяный Савельич
За так наливает - знай подавай.
В этом раздолье есть своя прелесть,
В этом родной, заключается рай.
Скорая медленно тянется в пробке,
Нет физраствора, сердце бай-бай,
На повороте старый Семеныч
Быстро и смело уносится в рай.
В рае всё тихо. Там уж за полночь,
Спят и Нимфетка, и дети, и май.
Завтра все в поле. Вспашут, укроют
И побегут в опьянения край.

По затененным тропам Петербурга
Движется малый. Куртка, кепИ,
Пара кроссовок, в кармане разбитый
Мобильник. Застывшее "Без пяти".
Взглядом безумца, испуганно-желтым
Полуоткрытым лягушачьим ртом
Он по Фонтанке идет и смеется,
Смееется и плачет с бродячим котом.
Вот этот мост, где они с Катериной
КлЯлись упрямо в вечной любви.
Вот это сердце, из сука осины
Что вырезал он. А теперь каак сорви
И выброси за борт. Оторопелый,
Смотрит в гневливое блеянье вод.
Смотрит недолго. Шажочек несмелый,
И уже ясное - вперед.
Вскоре - ну как, все не очень и вскоре,
Где-то примерно часа через три,
Вытянет парня какой-то замшелый
Прогулочный катер. Свисти, брат, свисти!
А накануне чуткая мама
У неоперившегося юнца
Спросила:
Скажи мне, а банька с тремя пауками,
Это, считаешь, синоним конца?
Хмуро кивнул впечатленный сыночек,
И уж назавтра часам так к шести
Был им подобран ключ под замочек
К баньке, в которой одни пауки.

По Петроградской шагает ребенок
В комбинезоне и с мишкой Асти.
Рядом родитель достаточно строгий
В черной одежде - служенье, прости!
Я позабыл свой обет непреложный
И полюбил на исходе всех лет.
Мне было сложно, действительно сложно,
Выбрать, куда лучше - в да или в нет.
Таня беременной долго ходила,
Вышел Бориска. Танюшка, крести!
Кончились муки, спи себе мило,
Мне теперь ношу двойную нести.
Выкормил, выпоил, в садик отправил,
Сказки читал почти каждую ночь.
А вот сейчас этот крошечный парень
Спросит такое, что папе невмочь!
- Папа, а воспитательница сказала,
Что после смерти - снова живешь,
Что будто бы все начинаешь сначала,
Что нет никакого конца, это ложь!
- Бориска, не верь ей! Когда умираешь,
Ты попадаешь в крошечный зал.
Там мало народа. Ангел и демон,
С кем от рождения Бог связал.
Они кладут на огромные чаши
Воспоминанья о всех тех делах,
Что совершил ты. Служители наши,
Смотрят, какая из чаш на столах
Больше, объемнее и тяжелее.
И по итогам этих весов
Определяют тебя скорее,
В рай ли иль в ад ли теперь ты готов.
- Пап, я не верю! Пап, это глупо!
Пап, если правду ты говоришь,
Я никогда не увижу как будто
Милую маму! - Увидишь, малыш!
Встретитесь вы под небесною сенью
В тихом и светлом вашем раю.
Но вдруг какая-то толстая рея
Вниз полетела с криком: "Убью!"
На мостовой под приветливым солнцем
Мертвые папа с сыночком лежат.
Первый за нарушенье обета
Быстренько так провожается в ад.
Бориска же - малый, что так не верил,
Что собирался всё жить да жить,
В новом, весьма привлекательном теле
На стометровке покажет всем прыть.
После в одном развлекательном баре,
Баре-кафе, если точно назвать,
Встретится он с дизайнером Аней,
Аней, которой у него не отнять.
Скоро за свадебку, а там уж к метели
Близится сей неустойчивый год.
Рай же... А что рай? Дак он в постели
И в отвлечении от забот.

@темы: тяпкой в душу, рифмой из-под рёбер, картинки у меня в голове

01:11 

Детский сад.

Следуй за белым кроликом (с).
Ты ненормальная девочка, ты это знаешь?
Ты упираешься там, где упираться нельзя,
Хочешь достать то, чего не достанешь.
Делаешь то, про что многие скажут: зря!
И не обидно, что каждое новое утро
Ты распускаешь все то, что связала вчера?
И начинаешь сначала, будто куски перламутра,
Нанизывая мысли, улыбки, чувства, даже слова.
Я не имею понятия, что есть правда, что - ложь,
Что делать можно, а чего, напротив, не стоит.
Мне просто кажется: вот ты идешь,
Это ведь реально? Остановись - опоздаешь на поезд.
Мне просто кажется, наша большая игра
Предполагает победы и пораженья.
И так некстати сделать вывод вчера,
Чтобы назавтра застыть в уголке без движенья.
Да, всё сначала, да, часто бывает лень
Или неловко, тоскливо, зачем? нет же смысла.
Но это новый, действительно новый день,
И, зная это, можно поднять коромысло
И донести до веранды без особых потерь.

@темы: тяпкой в душу, рифмой из-под рёбер, картинки у меня в голове

12:31 

И просто нерифмованные строки ложатся под заляпанный экран.

Следуй за белым кроликом (с).
... И так все-таки хочется попросить того, кто всегда стоит за плечом: "Пожалуйста, если это не очень сложно, давай мне всякий раз в нос щелчком, когда я даже просто подумаю, что жить - невозможно. Грустно, издевательски тяжело. Того не стоит и зачем вообще нам надо?" Это будет воистину смешная бравада, ведь что ни говори, нет нелепей вопроса, чем: "Как ты в 20 лет остался без носа?" А кто-нибудь не преминет задать, закон спроса.

@темы: тяпкой в душу, рифмой из-под рёбер, кружок по плетению мыслей, картинки у меня в голове

02:24 

Нечто-реакция на один хороший фик.

Следуй за белым кроликом (с).
Сжавшись в кулак,
Позабыв, что уже рассвет,
Плачут в углу
Разговоры, которых нет.
Те, что должны бы,
Но в самый последний миг
Вдруг отложились -
И повод уже не возник.

Плачут, втирая слезы.
Скрывает мрак
Их красноту
И недавно надетый фрак,
Что уж никто не увидит.
Бешеный пульс,
Резкое, чуть истеричное «Гнус!»
(на таракана,
что шевелится из-под стола,
думая:
пришла ведь моя пора!).

Плачут.
Но никто не узнает, что слезы их
Не от обиды:
«Ах ты, ненормальный псих,
Вызвал, а сам что?»
И не потому,
Что им хозяина жалко:
«Куда уж ему?»

Плачут,
забывшись в глухой прикроватной тьме,
Оттого,
Что им страшно затеряться в толпе,
Оттого,
Что часы на Земле всё идут и идут,
Но разговоры сюда
быстрее часов бегут.
- И задохнемся же скоро!

@темы: рифмой из-под рёбер, картинки у меня в голове, в зеркале моих восприятий

00:40 

Неуклюжее нечто.

Следуй за белым кроликом (с).
Каждое утро на небе зажигались звезды. Они расползались по всей ширине горизонта припухшими чернильными кляксами и глядели на сидящих в кафе, ресторанах, гостиных и вокзальных бистро широко раскрытыми грустными глазами. Каждое утро, ровно в 7 часов, все жители этого лишенного каких бы то ни было координат места собирались компаниями по два-три, а то и больше человека за ужином и начинали обсуждать последние новости.
- Ну что, Пит, как ты сегодня день провел? – интересовалась пожилая дама в вязаной шерстяной кофте и круглых очках у хмурого парня с заостренным лицом и затхлой сигаретой в чуть подрагивающих губах. Он монотонно отвечал:
- Наступил на гадюку. Ужалила. Лежал в больнице. Щемящая боль. Думал, что придет Мэри. Вспомнил, где она… Не пришли даже Вы.
- А я просто качалась на качелях, впервые в этом году, - осторожно произнесла девушка с красными хвостиками, посмотрев в утомленные глаза собеседников. Они такие холодные! - И она брызнула на руки соседки ледяной водой из-под крана. Та недовольна поморщилась. - А ещё они скользкие, и кажется, всего одно неловкое движение - и непременно полетишь вниз. Но нет. Качалась долго, до заката, даже руки онемели. Как будто это бы помогло забыть. Как будто правду пишут про то, что время заживляет любые раны. Не заживляет. За семь часов ничего не изменилось. Я только яснее видела их взгляды и умоляющие, чуть заискивающие улыбки. Паршивейшая из матерей.
- А я била в треугольник, - продолжила меланхоличная барышня с коротко остриженными черными волосами чей-то воспоминательный марафон. Просто ударяла в него специальной палочкой и слушала звук. Мне казалось, он должен дойти до них, оставшихся в том, другом, лучшем мире. Ведь знаете, музыка способна преодолеть любые расстояния. Так говорили мне в детстве. Но я не верила и теперь расплачиваюсь. Потому что – не доходит.
Такие разговоры велись в этот час практически в каждом доме. Люди хлопали в ладоши, распалялись, двигали мебель, кричали, плакали. Но всё это отдавалось лишь легким шепотом, шелестом листвы в безветренный день, который могли услышать лишь они сами.
А потом они выходили в город, и всё, что они только что рассказали соседям или случайным попутчикам, начинало свершаться наяву. Кто-то попадал в автокатастрофу, рассчитывая больше никогда не проснуться, кто-то пел в тихом узеньком переулке любимые песни, втайне надеясь: «А вдруг подпоют?», кто-то закачивался на качелях до потери сознания, полагая, что это принесет желанное забвение. Но ровно в 12 часов, когда заканчивался старый день, а новый начинался скребущимся в накрепко закрытую дверь солнцем, миллионы стонущих скорых прорывали тихий ночной воздух, развозя по домам тех, кто ничего не помнил из того, что случилось с ним сегодня, и кто сейчас воскресал, резко выздоравливал, просыпался. Чтобы помнить всех тех, кого оставил там, на Земле, рыдать над словами «В моей смерти прошу никого не винить …».

@темы: картинки у меня в голове

23:55 

Навеялось и доприснилось.

Следуй за белым кроликом (с).
У неба есть небо, у моря есть море,
У ней никого (с).


***
Вдоль перрона медленно скользил поезд. Он трепыхался, как новорожденный птенец, и шипел, словно набирая в легкие побольше воздуху для финального вкусного чиха. В тени июльских сумерек не было видно ни цвета вагонов, ни номеров, ни даже пункта назначения. Последний, впрочем, и не требовался.
Он стоял рядом и смотрел. Фонарь освещал узкое, в морщинах лицо мужчины лет 40-50-ти. Всё и ничего, смирение и пустота, улыбка и непрорывающаяся тоска, следы отчаяния и вдруг через них тропинка, пропитанная недюжинной силой.

В городе Н. он жил давно. Школьные годы прошли в месте, обнесенном сейчас колючей проволокой, а вон там, на голом неприветливом пустыре, он как-то раз качался на качелях с друзьями, и вдруг прошла она. Прошла и улыбнулась, светлая, как весенняя капель.
Шли годы, бурь порыв мятежный… За спиной пять лет совместного брака, счастливая такая семья, уютная, вот только детей нет да нет.
… А по субботам приходили Лева и Костик, и тогда все вместе рассаживались за журнальным столиком, брали гитару, вспоминали юность. Хорошее было время.
Сначала откололся Лева. Ну как откололся. Он работал в консалтинговой компании, и как-то раз за рюмочкой водки (дело было на Рождество) рассказал им об одном из своих проектов. Не то чтобы это было сильно принципиально или они в нем сомневались, но разразился спор. Он, Костик и жена Маша наперебой твердили, как Лева не прав, как нельзя такого вытворять с клиентами, как аморально и т.д. и т.п. А он смотрел на них широко раскрытыми глазами, в которых сначала читалось раздражение, потом, вроде бы, удивление и даже боль. Ничего не сказав, Лева застегнул дубленку на все пуговицы, напялил на голову шапку задом наперед и ушел. В город, в котором каждый квадратный сантиметр напоминал о празднике, будь то светящаяся снежинка, елка, припорошенная первым снегом, или кукла Арлекино, улыбающаяся из приотворенного окошка.
… Лева не вернулся. Нет, он по-прежнему, вставал в семь утра на работу, чистил зубы, готовил завтрак, шел с приветливой улыбкой и утренней газетой под мышкой – и в снег, и в дождь - на работу всё в ту же консалтинговую компанию, где решал всё те же дела. Только от того проекта, вроде бы, отказался, но это слухи, слухи, слухи. И всё оставалось, как раньше, только теперь по субботам его видели в местном казино. Куда они так и не пришли за ним – ни Он, ни жена Маша, ни Костик. Посчитали, что на обиженных воду возят, а Лева, вроде как, обижен.
Потом ушел Костик. Фирма, где он работал, открыла офис в соседнем городе. Новое место, новые люди, новые деньги. Обещали какие-то невероятные суммы, которых должно было хватить на то, чтобы осуществить детскую мечту – съездить в Лондон на недельку. Костик радовался, казалось, что вон оно, счастье, сидит в его заезженном рюкзаке и улыбается оттуда всем прохожим. Теплое, пушистое. У Костика глаза светились, казалось ещё чуть-чуть, и он будет готов обнять весь этот мир, со всеми его страхами, болезнями, лишениями. Не вышло. Они не поняли. Т.е. как, поначалу они даже подбадривали его, говорили: «Костик, такая хорошая затея!» А потом отвернулись. Со словами: «Ты нас предал. Неужели тебе не хватало того тепла, которое ты получал у нас дома вот уже сколько лет, сидя за этим, да, непритязательным и забрызганным молоком и чернилами журнальным столиком? Неужели те далекие люди тебе милее нашей, пусть и не самой многочисленной компании? Неужели вечер при свете камина, а может, даже и свечей ты ценишь выше песенного вечера под звуки нашей потрескавшейся гитары?» Он оправдывался. Он говорил, что будет писать письма и приезжать каждый месяц на выходные «вот увидите, вот увидите!». Но они ничего не хотели слышать. Они просто ему не верили, потому что как можно верить человеку, который готов так просто взять и кинуть? Как можно верить тому, кто не ценит твоего тепла, и собственное благополучие ставит выше вас двоих вместе взятых?
Он пытался писать письма. Он даже честно раз в месяц приезжал по выходным. Но в его письма закручивали табак, даже не читая, а массивная дверь их дома более не открывалась на его звонок.
А потом умерла Маша. Нет, не от модной по тем временам чахотки, просто в какой-то момент она переходила дорогу, зазевалась, рассматривая новое изумрудное колечко, а был гололед, и водитель просто не успел справиться с управлением. Хоронили втроем, поминал в одиночку: так и не смог впустить этих бывших.
После смерти жены жизнь его заслуженно превратилась в ад. Ему ничего не хотелось, и в снежном, и в солнечном, и в дождливом дне он видел одно – серость. Не жил, но проживал. Даже когда соседский пес Барбос пробегал мимо и пытался подать ему лапу, он только испуганно отбрыкивался. Человек в футляре двадцатого века.
… Мы с ним встретились в старом кафе, что на Новоорлеанской. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы его на это уговорить. Я долго объясняла, что я, да, именно я автор текста, в котором он главный герой. И что только благодаря мне он появился на этот свет. Он не хотел верить, сопротивлялся, говорил, что это невозможно, что он просто живой человек, который сам определяет свою судьбу, и что никто, подчеркивал, никто не имеет никакого морального права на то, чтобы в неё вмешиваться. Убедила, уговорила, встретились. В воздухе пахло копченой рыбой и апельсиновым соком. Над нашими склоненными головами кружила полусонная зеленая муха. А мы сидели себе, глаза горят, руки выделывают какие-то невероятные па. Я убеждаю его, говорю, как он был не прав, когда так себя вел, сочувствую, а он сидит такой заброшенный, несчастный и только изредка что-то уточняет. «Машу? Нет, не Вы убили Машу, даже и не думайте переживать!» «Лёва? А что Лёва? Живет себе в своем захолустье, жарит на завтрак стейк, а на ужин макароны с лососем». «Костик? Обиделся? Костик не умеет обижаться, он на это, выражаясь Вашим же языком, не запрограммирован. Но поступили Вы омерзительно. Да, так я считаю». Разговариваем, разговариваем, и тут вдруг я ему говорю: «А знаете, я нашла для Вас выход. Такой действительно хороший и счастливый выход. Я ведь автор, я всё могу. Поэтому, если хотите, может быть, чуть более радостно закончить свое, впрочем, даже не жалкое, а самое обыкновенное существование, приходите завтра на Центральный вокзал. Ровно в 21:37 там будет проходить поезд. Не надо, не спрашивайте меня, что это за поезд и куда он идет. Просто доверьтесь. Просто знайте, что выходить нужно на предпоследней станции. Выйдете, повернете направо, а там… все поймете. Многие ищут рай на земле. Я Вам такой рай готова подарить». Нужно было видеть, как он весь встрепенулся. Как сжались в кулаки его руки. Как напрягся тот единственный мускул на шее, за которым всякий раз так интересно наблюдать. Мне казалось, что он сейчас возьмет свой салат, который не успел даже попробовать, и выбросит в окно, просто потому что так надо, чтобы закрепить наше соглашение. Не желая показаться навязчивой, я встала, улыбнулась на прощанье и ушла. Я была уверена, что всё наконец пойдет по моему сценарию, доброму и оптимистичному.
21:38. Вдоль перрона медленно скользит поезд. На самом деле, он сказочный, и, если только войдешь внутрь, поймешь, что очутился в одном из своих самых счастливых детских снов. Внутри там все очень красиво обставлено и ходят добрые и хорошие люди. Проезжает первый вагон, второй, третий, всё так же размеренно и осторожно. В какой-то момент поезд начинает ускоряться. Он дает встревоженный гудок, как будто говоря: «Ну же, быстрее, это твой последний шанс!» А мой герой стоит на платформе и смотрит. Я уже не могу прочитать его взгляд, потому что фонарь, под которым он остановился, вдруг замигал приглушенным светом. Мой герой следит за последней подножкой, пока и она не скрывается за поворотом, едва заметно вздыхает и уходит. Но я-то знаю, что уже этим вечером он постучится в дверь одинокой однокомнатной квартиры. Её откроет знакомый и одновременно такой незнакомый ему человек. Они с полминуты посмотрят друг на друга молча, а потом всё в той же тишине он проследует вслед за хозяином квартиры внутрь. Кажется, он ни разу здесь не был. Там их будет ждать скромный холостяцкий ужин и две бутылки темного нефильтрованного. Что ж. Кажется, сработало.

@темы: картинки у меня в голове, тяпкой в душу

01:50 

По мотивам реальных событий.

Следуй за белым кроликом (с).
***
- Поккупайте апельсины, недорого!
- Газета «Московский комсомолец», газета «Московский комсомолец»!
- Яички! Деревенские, отборные, прямо из-под наседки.
… Толчея, шум, гам, пьяные выкрики. И среди всего этого утреннего воскресного сора – она. Серая ворона со связкой заледенелых бубликов на шее. Идет и смеется, идет и смеется…
Первый бублик.
Сегодня – почти свободный день. В школе семь уроков, выходные, к которым нужно подготовить горы домашнего задания, ещё не скоро, на вечер ничего не запланировано, так что можно с чистой совестью передохнуть. Домашка по алгебре заканчивается, едва успев начаться: всё-таки великая вещь самоподготовка. На завтра остается один «Котлован». Ну да там всего-то только двести страниц.
... Платонов - непостижимо медленный писатель. Уже восемь часов вечера, а осилена только половина. Ещё читать и читать, читать и читать, а силы уже куда-то утекли. Оправившись, Элли откладывает книжку на покрывало, отодвигает кнопочку на магнитофоне, и комнату заливает сладостное «Русское радио. Всё будет хорошо!». Пока диджей зачитывает очередную порцию писем, пришедших на «Стол заказов», она нетерпеливо скребется чуть подросшими ногтями по столу – этакая домашняя мышка, но стоит первым аккордам разбить воздушную пелену его голоса, она вдруг вся преображается и оказывается в самом центре комнаты. По радио играет какая-то не сильно любимая песня, но ведь это и не важно, она уже в образе.
Актовый зал университета её мечты почти заполнен. На мягких креслах сидят взволнованные школьники и их родители, кажется, что вот-вот должно что-то случиться. Она – среди них. Мечтавшая об этом давно, слишком давно, чтобы происходящее перед глазами было правдой. Когда она пришла сюда в первый раз, у неё слегка подрагивали коленки. На общее собрание они ездили втроем, к началу занятий осталась только она одна. Её подруга поняла, что всё-таки это не её, а подруге подруги показалось, что ездить уж очень долго.
Серая мышка, маленькая, незаметная, которую в первом же семестре отправили сдавать зачет по семинару только потому, что преподавательница два или три раза не заметила, что та присутствует, а автомат ставили за посещаемость. Хотя она ведь отзывалась, когда выкрикивали её фамилию! И новообретенная в университете подруга, которая была на каждом занятии и реально, и официально, ведь тоже это подтверждала, но увы.
К концу первого года её ценили и выделяли на семинарах, на которые она ходила, к концу второго - во всей университетской школе. Ей не хотелось вселенской славы, хотя последняя, безусловно, лишней не бывает, она просто мечтала поступить, потому что успела так полюбить это место, что учеба здесь была необходима ей как воздух. И вот, спустя полтора года, она сидит здесь и ждет своей участи. На сцене медленно загорается свет, к микрофону подходит всегда улыбающаяся декан с долгожданным списком победителей олимпиады, начинается награждение. Сквозь всё нарастающий гул эхо доносит её имя, она поднимается, светящаяся, счастливая, уже студентка, не замечая обращенных на неё завистливых взглядов.

Нелюбимая песня на радио заканчивается. Пора задвинуть кнопочку и продолжить читать «Котлован». Снова есть силы, снова их много. Элли вздыхает. Она же знает, что так нельзя, она уже откуда-то в курсе про марионеток и про то, что не стоит пытаться опередить кукловода, облекая в столь натуралистичную форму свои желания. Знает, но… ведь это же всё правда? Ведь всё так и будет? Ведь из всех правил бывают исключения, и одно из таких исключений как раз-таки сама Элли? В конце концов, это же просто мечты… Пусть даже слишком – объективно - реальные.
В университет Элли не поступает.
Второй бублик.
За окном начало марта и кучка разгоряченных студентов, которые пытаются унять свой пыл, заталкивая друг друга в последние сугробы. На часах десять сорок пять. Элли ждет. Вот-вот сюда подойдет человек, которого она так сильно любит. Они посмотрят друг на друга, заговорят и, быть может, весна засияет наконец весной. Она даже знает, о чем и как они будут говорить. Ей просто нужно постараться вовремя открыть рот, и слова сами польются наружу, а там уж. Там уж они, конечно же, вместе найдут решение. Нет, они не договаривались, но Элли точно знает, что в это время и в этом месте, они обязательно встретятся, если только не случится солнечное затмение. Ведь до лекции всего пять минут.
Но солнечное затмение где-то, видимо, случается. На часах десять пятьдесят, Элли заходит в аудиторию, разочаровавшись во всем и вся. Эх, ну что ж, наверное, бывают объективные причины, по которым можно один раз не прийти на лекцию, хотя их и очень сложно себе представить. Через минуту в эту же аудиторию просачивается человек. Это просто вселенский заговор, не иначе! Никогда он так поздно не приходил…
Отныне и навсегда Элли дает себе слово впредь контролировать собственные мысли. Мечты не должны пытаться воплотиться, иначе они никогда не станут реальностью. А значит, исчезнет всё то хорошее, что пытается как-то составить её жизнь.
Третий бублик.
Она не знает, как так происходит. Она же дьявольски аккуратна и точна. Если натуралистично мечтать, то только об априори несбыточном. Либо о прошлом. В обоих случаях кукловод проиграет – ведь нельзя же отменить то, чего отменить нельзя. Вот только она не замечает, как эмоции медленно, но верно протирают её самоконтроль. Нет, она всё ещё в игре, но.
… Они договариваются, что вместе пойдут на эту выставку. Сегодня последний день, а он так давно мечтал сюда попасть. Элли – эмоционально возбуждена. Ей столько всего нужно ему рассказать! Да и просто – она рада любой встрече. Она представляет себе, как они доходят до обсуждения белых карликов, а Элли за последний месяц столько про них прочитала, так что она вдруг поднимает руки, и кричит, и… бедные соседи. Сама того не замечая, Элли переходит грань. Ту грань, которую переходить никогда не следует. В какой-то момент она ловит себя на том, что уверена: встреча состоится. Но ведь она не может не состояться, ведь они только договорились, и для него так важно попасть на эту выставку! Что может изменить кукловод, выбирая между приедет и приедет? Видимо, что-то третье.
И он не приезжает: оказывается, в последний момент свалился с температурой.
Она чувствует себя бесконечно виноватой. Ведь если бы она сдержалась и вела себя как нормальный человек, всё прошло бы, как запланировали изначально, и все были бы счастливы и здоровы. Но она снова не справилась. И вот оно произошло, и вот пострадала не только она, но и кто-то ещё. Впору задуматься о том, чтобы лишить себя способности что-либо чувствовать. Хоть на это-то она способна?
***
А серая ворона идет себе дальше и смеется. Если вглядеться, можно заметить, что бублики на её шее едва заметно бьются: тук-тук, тук-тук. Знающие люди утверждают, будто каждый такой бублик – это прожитая в воображении ситуация, которая рраз – и в последний момент не случилась. Говорят также, будто ворона питается этими преждевременными эмоциями, навсегда засушивая их и не давая им долететь до того рая, в котором живут все человеческие мечты. А ещё рассказывают, что… Впрочем, всё это слухи. А на деле толчея, шум, гам, пьяные крики. И среди всего этого утреннего воскресного сора она, идет и смеется, идет и смеется…

@темы: тяпкой в душу, кружок по плетению мыслей, картинки у меня в голове, в зеркале моих восприятий

22:09 

Это всё февраль, господа.

Следуй за белым кроликом (с).
Очередной невероятно странный и корявый февральский текст. Потому опять прошу - не обессудьте.
Когда летишь на воздушном шарике, кажется, что мир вокруг тебя такой теплый и светлый, что все тебе радуются, машут своими большими и не очень ручками, что-то кричат вслед.
Когда летишь на воздушном шарике, мир вокруг тебя сияет совсем другими красками: он может покраснеть, если ему отчего-то стыдно, порыжеть, если сам ты рыжий и ищешь союзника, позеленеть, чтобы доказать тебе – вон, вон же, гляди, Изумрудный город, он существует! И, конечно же, это совсем не зависит от цвета шарика, на котором ты летишь.
Когда летишь на воздушном шарике, тебе просто действительно хорошо; ты смотришь на первые весенние ручейки и понимаешь, что да, действительно, по ним плывут кораблики, разные-разные, о которых поется в песнях и рассказывается в книжках.
Я никогда не летала на воздушном шарике. Моя мама, женщина смелая, дело это любила, а я как-то побаивалась. Ну, сами посудите: живешь ты на каком-нибудь 10-м этаже многоквартирного дома, достаешь из-под кровати шар, помятый, пыльный и наверняка за такое обращение на тебя обиженный! – надуваешь его, и, если тебе повезло и он сразу не лопнул, открываешь окно, выпускаешь шарик, сам держишься за ниточку, и… Я никогда не могла не закрыть глаза. Мама объясняла, что это самое важное. Что когда ты вот так стоишь и собираешься куда-то лететь, нужно верить, что через 37 или 38 минут ты вернешься, а иначе, иначе ничего не выйдет. И дворник Федя будет отскребать твои останки от разрисованного асфальта. А т.к. я не хотела вносить разнообразие в рутинную Федину жизнь (ну, не любила я его, что поделать), то и летать не спешила.
Мои родственники обсуждали такое мое поведение за каждым семейным обедом.
- Вот они где, корни деградации! А вы задумывались когда-нибудь, почему древний человек умел многое из того, чему его потомки учились потом долгие столетия?
- Избалованная девчонка! Ведь так ей никогда не понять, где лежит граница между добром и злом, между правдой и неправдой, между хорошо и плохо!
- А может, отправить её учиться в приют в Канзас? Что род-то позорить?
Честно признаться, я не особо прислушивалась. Их эмоции были настолько резки и однообразны – все едко-синие и обжигающие, что я боялась того, что в какой-то момент наглотаюсь их и умру, и не приедет доктор Айболит на своем электромобиле меня спасать. Да и вообще я не очень понимала, к чему все эти разговоры – летаешь ты, или не летаешь – какая разница, что в мире от этого меняется? Поэтому я закрывала глаза, внешние и внутренние, и засыпала. Иногда прямо на тарелке с салатом. Они всякий раз удивлялись. Но не объяснять же им, в самом деле.
Я вообще много спала. Поэтому редко видела, как прилетала и улетала мама. Да и когда видела, особо не обращала внимания – эка невидаль. И только один раз…
Был теплый майский денек. Мы возвращались с подругами из школы. Колючий ветерок обжигал наши щеки, но мы продолжали идти и улыбаться, потому что на нас глядело такое необыкновенно красивое весеннее солнце. Первое в этом году. Знаете же, наверное, это чувство? Повсюду вокруг нас бегали ребятишки с мамами и бабушками, они тоже очень радовались, на березах сидели какие-то неизвестные науке птицы и, довольные, пели, даже соседские Барбосы с радостным визгом раскалывали последние глыбы снега и купались в лужах. Одним словом, не хотелось так просто брать и заканчивать этот день. Тут Леля и говорит: «А давайте сделаем кораблик и пустим его по тому ручейку!» Ну, мы подумали, обсудили всё и решили: кораблику быть! И вот из каких-то старых картонок, из обломанных веточек и просто из всего того, что под руку подвернется, соорудили его, гордый и величественный. Он смотрел на нас своими коричневыми боками и словно говорил: вы, существа сего бренного мира, никогда не познаете ту первобытную радость, которую испытываю я, Неуловимый, рассекая эти едва проходимые волны. Вы никогда не поймете, каково это – защищать это неразумное создание природы от вражеских козней и напастей, вы… Впрочем, может, он этого и не думал – я не знаю, мысли у него были разноцветные, и за ними было очень сложно следить. Но всё это неважно. Одним словом, мы заигрались и не заметили, как тот аккуратный колючий ветерок, который щипал наши щеки, когда мы только выходили из школы, потихонечку нагнал черных лохматых туч в наш двор. И теперь они кровожадно скалились и едко усмехались. Заметили мы это случайно: просто в какой-то момент Неуловимый наклонился и черпнул воды за свой удалой борт, и мы сначала удивились – Неуловимый же, как-никак, а потом поняли: дождь начинается. Такой нешуточный весенний ливень. А девчонки живут в другом конце города. Что делать? Пошли ко мне. Когда мама открыла дверь, я, честно сказать, удивилась. Всегда необыкновенно мягкая и гостеприимная, в этот раз – я бы голову на отсечение дала, когда бы не знала свою маму – она как будто была взволнована приходом девчонок и даже недовольна. Но т.к. мы всё сразу объяснили и крыть ей было нечем, она нас, конечно же, впустила. Поставила чайник, сказала, что суп в холодильнике и его надо разогреть, а сама куда-то ушла. Что ж, ладно, мы пообедали, выпили чаю, за разговором дождь только усилился, выскочила молния и своим острым боком начала колоть крыши соседних высоток. Стало темно и страшно-страшно. Я позвала маму, она не отозвалась. Я как могла успокоила девчонок и побежала в соседнюю комнату проверить, всё ли в порядке. И тут увидела такоое. Окно нараспашку, мама стоит прямо в центре проема, в руках яркий синий шарик, на лице – решительный взгляд, ещё чуть-чуть и…
- Мама, мама! – закричала тут я – Что ты делаешь? Ты же, тебя же молнией побьет, уходи оттуда!
А она только посмотрела на меня долгим взглядом и спрыгнула. Не зная, что и подумать, я вернулась к девчонкам. Разговор не клеился, все чего-то боялись. И вдруг Лелечка как закричит: «Смотрите, смотрите, там же радуга!» Мы все разом повернулись к окну и увидели, как она переливается, всеми-всеми цветами, такая красивая и разноцветная, а синий краешек, он как будто нам машет. Последнее, правда, заметила только я. Вскоре дождь окончательно прекратился, я проводила девчонок и крепко задумалась. Так вот она какая, моя семья, вот чего я себя лишаю. А если все-все будут так поступать, как я, что же тогда, радуги не будет? Говорят же, что в некоторых городах люди её вообще никогда не видели.
В тот день я легла рано, специально не дожидаясь маму: не люблю, когда мне кто-то что-то на пальцах объясняет, как наша мучительница в школе. Нет, она совершенно серьезно приносит на уроки по арифметике яблоки и заставляет их считать! Как будто нам всем там по три года. Так вот, с тех пор я каждый день начинаю с того, что выполняю что-нибудь, что долго боялась сделать. Еду одна в лифте, мою окна на 10-м этаже, включаю пылесос. Просто я очень надеюсь, что когда-нибудь решусь и стану частью этого необыкновенного целого, которое всегда на грани - тьмы и света, тепла и холода, дождя и пламени. Мне просто кажется, это важно.

@темы: картинки у меня в голове

14:27 

Гуляя по просторам Вселенной.

Следуй за белым кроликом (с).
Очередной текст, ага. Странный, непонятный, с кучей повторов, и вообще я обычно пишу в другом стиле, так что не обессудьте.
- Мальчики, мальчики, уроните же, осторожно! – прокричала молодая женщина в голубом балдахине и скрылась за убегающим в никуда поворотом. Было непонятно, как она сюда попала, не менее ясно и то, каким образом ушла. Здесь не было входов и выходов, только пространство, отграниченное аккуратным беленьким заборчиком.
Они жили на этом клочке материи уже несколько десятилетий. Поначалу их смущал тот факт, что здесь так мало места, что детям негде бегать, что нельзя построить хотя бы ещё одну хибару для разрастающегося семейства, что нельзя в один прекрасный день взять и уйти гулять куда глаза глядят, а потом они привыкли. Как-то раз в их продуктовую корзину попала истрепанная книжица с кучей детских рисунков и набор акварели. Они не знали, что им с этим со всем делать, просто в какой-то момент меньшой Федька не вытерпел и окунул палец прямо в краски. На пожелтевшем клочке бумаги тут же выросла трава. Тогда все они стали стали рисовать и поняли, что тем, на рисунке, не лучше. Что если ты нарисовал одну малышку, то второй ниоткуда не возникнет, даже если она первой ой как нужна. Так что возмущайся – не возмущайся.. Наверное, и их кто-то когда-то так запечатлел?
Они не помнили, как здесь оказались. Просто в какой-то момент открыли глаза, а там нечто, куда можно зайти и где можно погреться. Позже они назвали это нечто хибарой. А ещё там много длинных высоких штук с лапами, которые иногда шевелятся и шипят, а иногда стоят, скучные и одинокие. Это ведь только они на этом куске пространства могли бегать, прыгать, удивленно касаться друг друга, а штуки не могли. И тогда Митька придумал подбегать к ним и охватывать – вот так, целиком, руки-то длинные. Вроде как, одни, а уже и не одни.. А ещё там есть место, на котором стоит корзина, в которую прилетает еда. Они сначала не знали, что это еда и боялись подходить, но потом рискнули – и о радость! – это можно было засунуть в рот, и сразу переставало журчать в середине тела. Позже они научились готовить.
Собственно, вначале и бежать-то никуда не хотелось. Они сидели в хибаре, обнимали штуки, ели – и, вроде бы, ничего, хватало. Но в какой-то момент всё тот же сообразительный Митька вдруг стал серьезным-серьезным и по секрету сообщил остальным, что вспомнил. Ему привиделась так называемая школа. Он рассказывал, как они с ребятами стояли там у зеленой доски и читали наизусть отрывки из «Евгения Онегина». Что такое «Евгений Онегин», Митька не уточнил. Остальные призадумались. Ну как остальные? Маленький Федька только начал ходить, и его такие тонкие материи, вроде бы, не интересовали, а вот Иван да Марья приуныли. Им было около двадцати пяти, и что-то внутри кулачками подталкивало их к действиям, а что делать? Непонятно. «Дафниса и Хлои» в карманах по прибытии не нашлось, других человеческих книжек тоже. Однако уныние продолжалось недолго – вскоре их снова затянула повседневная рутина. Только Митька не успокоился. Сначала он просто попытался разрыть материю своими тонкими ручками – не вышло, потом попробовал оторвать лапу у штуки (эти штуки он почему-то упорно называл деревьями, но Иван да Марья так и не поняли почему) – тот же результат. Тогда Митька совсем уж помрачнел и сказал, что это неправильное пространство, что в нем все сделано из бабл-гама, из которого они после школы с ребятами выдували пузыри. Сказал это громко и отчетливо, хлопнул дверью и ушел. В никуда. В никуда начиналось там, где заканчивались штуки. Оно было черное и непроницаемое, его боялись. Иногда оно завывало, иногда казалось, что вот-вот, ещё чуть-чуть, и оно поглотит привычное пространство своим слюнявым ртом, поглотит и не подавится, но всё как-то не решалось. А Митька возьми и уйди в него. Больше его никто из пространства не видел.
С исчезновением Митьки жизнь постепенно изменилась. То ли Иван да Марья были настолько поражены, что им перестало хватать только своего личного тепла, то ли ещё по какой причине, но так или иначе, а в пространстве постепенно начали появляться дети, потом внуки, потом ещё дети, ещё внуки, но всегда находились те, которые не выдерживали и уходили - за пластилиновые стенки, в одиночку и по двое, по трое. Таким образом, всегда оставалось место, где бы можно было жить. В продуктовую корзину уже давно падали не только продукты, а и всякие несъедобные вещицы, которые нередко оказывались полезными в домашнем хозяйстве, но вот что делать с пульсирующими цветными шариками, они так и не решили. Первый такой шарик выловил на свой нос всё тот же Федька – ну, он утверждал, будто засунул в корзину только его, а глаза закрыл, и вытащил что-то круглое, живое, но только очень-очень холодное, аж дуть в ладоши пришлось, чтобы отогреться, а уж как там было всё на самом деле, никто не знает. Шарик был яркого красно-желтого цвета и весь так и прыгал, пока не вернулась Маринка и шар не убаюкала – в её теплых, по-младенчески нежных руках он, казалось бы, заснул. Потом шары стали прилетать ещё и ещё. Они были ледяные и раскаленные, голубые, белые, желтые, оранжевые и красные. И все очень яркие, так и переливались в чьих-то неуклюжих руках. Для каждого из них находился свой хранитель и очень гордился свалившейся на него ниоткуда миссией. Только с последним шаром так не вышло. Он был другой, этот шар, не горячий и не холодный, не слишком жесткий и не слишком мягкий, желтый, зеленый, синий и белый одновременно. Он как-то всем одновременно понравился и почему-то казался каждому таким родным и знакомым. Каждый хотел полюбоваться на него, погладить шар, убаюкать, но последнее никому не удавалось. То ли шарик не хотел быть вторым – все уже были хранителями, некоторые не одного и не двух шаров, то ли ещё по какой причине, только он продолжал кататься по полу хибары и подрагивать. В конце концов, уже многое повидавшим Ивану да Марье это надоело, и они наказали шар изгнанием из хибары. Им-то ребята и перебрасывались во дворе, когда вошла незнакомка.
Что случилось потом, никто не знает. Говорят, они собрались все в хибаре за стаканом напитка и долго обсуждали костюм молодой женщины, её таинственное появление и исчезновение. Говорят, они все вместе гуляли по пространству и тщательно осматривали белый заборчик на предмет повреждений. Говорят, они и думать забыли про разноцветный шарик, и потому он так и катается себе вокруг штук один. Хорошо хоть в никуда пока не выпал: знающие люди утверждают, что, попав в никуда, ты просыпаешься на Земле. Снова.

@темы: картинки у меня в голове

03:21 

Скажи мне, море.

Следуй за белым кроликом (с).
Когда она проснулась, перед ней оказалось море – громкое, тихое, бурлящее. Она всё никак не могла понять, по каким же таким законам оно движется – туда-обратно, туда-обратно. Было что-то загадочное в этом движении, что-то, что не могли объяснить школьные учебники географии. Школа… Ей всегда было так скучно там, на этих уроках. Ей казалось, что она попросту теряет время, изучая состав магмы и слои земной коры. Тем не менее, она вызубривала, и, когда вечно недовольная ей Александра Константиновна, подловив удачный момент – например, когда Таня оказывалась под партой, ловя ускользающую ручку, спрашивала её, девочке всегда находилось, что ответить. Правда, за любой, даже самый твердый ответ, ей выше четверки никогда не ставили, но это же и не важно? Одноклассники молчаливо считали, что дело в бантах – белом и черном, которые она с первого класса и по сей день носила в школу, а она не знала, она ведь просто выучивала-отвечала, выучивала-отвечала, выучивала-отвечала, а там уж.
- Томилина, к доске! Назовите мне все страны Европы вместе с их столицами.
- Франция – Париж, Великобритания – Лондон, Испания…
Да о чем это я? Оно стало голубым, море! И оно прозрачное, как родниковая вода! Такая красота… Девочка побежала прямо в манящие воды и улыбнулась. Мимо проплыло крошечное махровое создание. Скажи мне, рыбка, почему я тут? Рыбка махнула цветастым плавником и уплыла в обратно неизвестность. Странная рыбка. Скажи мне, солнышко, почему? Солнышко помахало ручкой и отвернулось. Правда-правда, помахало, я видела! Скажи мне, море… А оно вдруг не отвернулось и не убежало, оно как будто заговорило и нарисовало узоры на никем ещё не затоптанном песке. Девочка задумалась. Рисовать? Это я умею! – воскликнула она радостно. И вот в тихой архангельской деревеньке появился новый кирпичный дом с изразцовым дымоходом. Вот по безлюдной немецкой улочке побежала, может быть, первая в истории этих краев ничья кошка. Вот по волнам безбрежной Амазонки покатился веселый бумажный кораблик, который весь так и сиял в лучах заходящего солнца. Девочка всё рисовала и рисовала и не заметила, как её банты уже даже сцепились между собой, решая вопрос, какой же из них главнее. Ну, может быть, до чего-нибудь сольются.

@темы: картинки у меня в голове

00:28 

Фу. Схожу с ума.

Следуй за белым кроликом (с).
Небо пульсировало над ней своим молодым сердцем. Можно было схватить его в полную ладошку, сжать, да так чтобы потекло из сведенных пальцев тонкими струйками, послушать его жалобные стоны, да ка-ак зашвырнуть. Далеко, втретье измерение. Там бы его поджарило на сковороде с маслом и специями какое-нибудь местное солнце. Можно было просто проткнуть небрежно отброшенным копьем, а потом, мертвое и осунувшееся, собрать в один из прозрачных мусорных пакетов и оставить на городской свалке. Может, какой баловник-пятиклассник откопает и будет использовать в качестве уличного покрывала. Можно было... Да какая в сущности разница, что было можно.Это бы ничего не изменило. На месте старого неба тут же бы выросло новое, глядишь ещё более уродливое и доброе, проповедующее свое вечное всепрощение. А мироздание глядело бы откуда-нибудь из-за кулисы и добродушно скалилось. Нет, Асмина, не выйдет. Забирай свое озлобленное сердце и уходи. Что? Ты последняяиз своего племени? Не мне тебе объяснять, милая. Эта планета не терпит больных и слабых. Эта планета не терпит живых и самоуверенных. Эта планета не терпит тех, у кого чего-то в избытке. Она поглотит тебя. Прощай. И огромная чугунная дверь не без скрипа затворилась.

@темы: картинки у меня в голове, тяпкой в душу

01:09 

...

Следуй за белым кроликом (с).
Я сижу на суку и считаю окна. Раз-два-три, раз-два-три. Или три-два-раз, три-два-раз. Преувлекательнейшее занятие. А там внутри люди включили свет. Наверное, им захотелось посмотреть на этот ящик с движущимися картинками, а в темноте – не с руки. Страшно. Вдруг, картинки станут из маленьких большими и расползутся по всей комнате. Теракт в Ираке, выборы в России, скандал на футбольном поле… Это ж дом по швам разойдется. Смешно на них смотреть. Сидят у себя в норке и не видят, как огромная зеленая гусеница ползет по стене их небольшого дома. Ползет, шевелит своими усиками и чавкает. Я даже слышу иногда этот мерзкий звук. Интересно, отчего она чавкает. Она же просто ползет, одна ползет? Странное создание. Вот сейчас каак припугну. А ладно, мне лень, я неголодный. А люди всё сидят. Чего они сидят? Так ведь никогда и не увидят, каким сегодня было ярким солнце, как шелестели листья на деревьях, как рассуждал я… Не увидят даже того, как моя сестричка усмехнулась на это соломенное чучело (интересно, вот они правда считают, что мы эту смехотень боимся?) и стала клевать там что-то. Сестриичка! Ау! – Не слышит. Ну и ладно. Знаете, а мне не хочется сегодня возвращаться в мое гнездо. Там как-то всегда так шумно, так людно (фу, слово человечье прицепил), а вместе с тем нигде не чувствуешь себя настолько одиноко. Вот вы верите в воронье одиночество? Знаю, знаю, глаза на лоб лезут. А я, между прочим, вместе с ихней бабушкой всякие умные книжки читал, там и про это было. Мне понравилось. Как будто сородич какой напечатал да, чтобы людей не пугать, двуногим представился. А что? Чего в мире не бывает… О, кончилась передачка, вывались на двор. Двойнятки. Мааленькие. Сейчас начнут в войну играть, уж я-то знаю. Кончится моё спокойное наблюдение. Придется отчаливать восвояси... Что? Нет? Нет, сегодня магазин, можно сидеть смирно… Старость не радость, знаете ли. Так полетаешь, поразминаешь крылышки полдня и уже и двигаться не можешь. Препроклятое ощущение. А завтра субботник. О чёрт. Да, и у нас, у ворон такое есть, представьте себе. Да, и мы грязнули и всё такое прочее. Да, и наши жёны выгоняют на «а ну-ка марш!». Уууу. Не в радость мне всё это… Ой, кто это летит?! Человеческое отродье летит?! Да бросьте вы, бросьте. Не бывает такого. Хотя кто его знает… Ветер, ветер, ты могуч, ты гоняешь стаи туч, пригони ж для человека сена стог средины века. Цок, цок, цок, пригони на мой свисток. Фиииии! О, надо же, сработало. Ну да, всегда срабатывает, мы как-никак в дружбе. Какой стожище, ну надо же. Трудились раньше человеки. Знатно трудились. Бумс! Хе, свалился в самую гущу. Ну, ничего, выживешь. Ну-ка… Что тут у нас? Человек, и у него крылья. Неживые крылья. Обгоревшие крылья. Липкие…ннн… крылья, чтоб их всевышний побрал. Хм… Кто ж это тебя научил под солнцем-то летать, молодушинка? Что ж ты у старого мудрого ворона прежде не спросил? О… дела. Ну, ничего, важно, что живой. А стог эти приметят, мимо-то никак не пройдут. Может, и тебя не забудут. Ну что ж… выздоравливай, а я полетел. А то жена ругаться будет, а она у меня ворониха удАлая…

@темы: картинки у меня в голове

17:49 

И снова - странные, странные вещи...

Следуй за белым кроликом (с).
… А она сидела и пела. На куске давно обвалившегося валежника. И звук её песни перелетал через поля, через деревни, через этот глухой лес, в котором она так глупо заблудилась. И люди в тех маленьких деревеньках открывали окна, двери, выходили на свежескошенные поляны, становились под звезды и слушали. Слушали, как этот ниоткудашный звук дарит надежду, тихую грусть и хлопья снега. Снега, который дней пять назад в последний раз прошел и растаял…
- Вась, а Вась, как думаешь, что это?
- Может, птица какая заплутавшая? В наших-то краях таких не водится.
- Странно. С чего бы птице у нас плутать? У нас раз огонек, два огонек, чем не дорога?
- А может, в Малиновке кто колыбельную сыночку поёт? Танюха, а? У неё ж малолетний?
- Да чтобы так громко и ясно? Не, не может она так… Неумеха.
- Дядь Ваня, а может, это звезды? Может, они там у себя на небе берутся за ручки, собираются в хоровод и пляшут? Но только под свои, небесные, песни?
- Фу ты, Федька, чего только тебе в голову не взбредет! Иди-ка спать, быстро, шаагом марш!
И уходит Федька. Ложится на печку и засыпает под эту странную мелодию. Может, она и есть - колыбельная для человеческих детишек?
… А она сидела и пела. Силясь не задрожать от страха и не заплакать. Потому что в детстве мама ей говорила, что медведи чувствуют, когда кто-то боится, приходят и съедают его. А ещё она говорила, что ночью в лесу нужно обязательно разжигать костер, и тогда никакие хищники не нападут. А ей нечем было его зажигать… Да и не умела она, маленькая городская девочка, приехавшая к тете на каникулы собирать грибы. Потому она сидела и пела. И не знала, доживет ли до завтра – не доживет ли, хватит ли ей сил и голоса или не хватит. Не знала она и того, что так о многом сказала жителям этих окрестных деревень. И о том, что навсегда изменила жизнь маленького Федьки. Федьки, который вдруг поверил в звезды, над которыми всегда смеялся с соседскими мальчишками, Федьки, который вдруг, сам того не осознавая, где-то глубоко-глубоко в душе уже стал астронавтом…

@темы: картинки у меня в голове

13:44 

Странные, странные вещи...

Следуй за белым кроликом (с).
Тик-так, тик-так. Спите, спите, Маша, Ванюша. Завтра – трудный день. Завтра проснетесь – и заберут вас скифы. В бесконечность, в неизвестность. Откроете глаза – и вот он, новый мир, опасный и неизведанный. Вот они – страхи и приключения, вот они мирно пасущиеся лошади и ещё неопасные водовороты. А пока спите. Пока – слышите? За окном тихо поет канарейка. Её песни лёгкие, как звук треугольника, и грустные, как дрожание струны. Вот сейчас, толстым пальцем, возьмем её, жалкую, трепещущуюся, будто рогатку, и отпустим изо всей силы, изо всей нашей молодой злости… Не надо, не отпускайте, просто – спите. Вот я открываю книгу, листаю забрызганные, измятые страницы, и вы чувствуете, как в ваши ещё не сформировавшиеся лёгкие проникает терпкий запах. Он вам нравится, этот запах. Вам кажется, что вот они, века, идут строем меж вами и отдают честь. Каждый век, восьмой, девятый, двадцатый. Вам остается только раскрыть ладонь – и ухватить, за складки одежды, за развевающиеся на ветру волосы.. Спите, спите, не бойтесь. Это я открываю сервант и наливаю воды. Медленно, чтобы ни капли не упало на старинный дремлющий стол. Мне кажется, что если ничего не упадет, то всё завтра сложится иначе, и вы пойдете со своей новой красивой няней в лес, там найдете трухлявый, мшистый пень, сядете на него – и будете читать разные занимательные истории. Но капля всё равно падает. И расползается. По трещинкам, по неровностям. Вот она доходит до моего пальца и недоумевает – а дальше, дальше-то что? Смерть? Но ведь нет солнца, которое бы её высушило. Жизнь? Но ведь она сейчас впитается, вся, целиком, в меня, и будет уже будто моей частью, будто и не совсем собой… Странно, правда? А вы спите. Засыпайте медленно и глубоко. Засыпайте так, как будто завтра не проснётесь. А вы ведь и правда не проснётесь. Ведь разве проснуться в окружении скифов – это настоящее пробуждение? Представляете, вы открываете глаза, а над вами, над вашими крошечными личиками – страшное бородатое лицо в железяках. Грохот, пьяные крики. Вот Блок всё их ждал. А вы – дождётесь. Разве… разве может это быть здесь? Разве поверят в это другие люди, взрослые люди, вот даже ваша нянечка? Но вы, вы лучше не думайте, вы просто спите. И не нужно, не стоит считать маленьких глупых овечек, которые перепрыгивают через невысокий забор. Они, конечно, красивые, эти овечки, они, конечно, пушистые и мягкие, но вы с ними не заснете. А если заснете – они обидятся. Ну, представьте, кому бы хотелось стать чьей-то колыбельной? Кому бы хотелось настолько глупо и неинтересно прыгать, чтобы… чтобы вы смотрели на это и засыпали? Ну, вот мне бы не хотелось. Спите, спите, не бойтесь. Это будет спокойная ночь. Этой ночью к вам не придет дед Мазай отнимать зайцев, не притопает людоед, чтобы съесть вас и ваших друзей, не примчится поезд, пассажиры которого захотят застрелить вас и вашу маму… Всё будет спокойно, тихо и совсем по-доброму. Вы увидите поле, покрытое многими-многими подснежниками, вы услышите маленькие, только родившиеся ручейки, по которым уже, трубя и вертясь, ездят бумажные кораблики, вы почувствуете на себе тепло первого весеннего лучика. И вам так захочется во всё это окунуться, что вот вы снимете свои разноцветные ботиночки, скомкаете свежевыстиранные носочки – и побежите, вперед, навстречу счастью и мечте. А назавтра… Да вы уже спите? Спите? И видите цветные добрые сны? Что ж… Тогда я вас покину. Тогда я вернусь в свою келью, протру перо и продолжу писать свою длинную, нескончаемую историю… Прощайте. И никогда ничего не бойтесь.

@темы: картинки у меня в голове

01:43 

А, вроде, я ничего и не пила...

Следуй за белым кроликом (с).
Когда я была маленькой девочкой, мама часто водила меня гулять на Лысую гору. Было темно-темно, но мы смело поднимались и шли, рука в руке. А там… такой воздух, такие фонари, такие люди вокруг. Кажется, ещё совсем-совсем чуть-чуть, и тебя закружит, завертит в этом спокойствии и блаженстве. И ты окажешься… окажешься где-то совсем не здесь.

Когда мне было лет шесть, я каждую свободную минуту проводил на отцовской голубятне. Знаете, сидишь, а там птички, птички, много птичек. Прилетают, улетают, переговариваются друг с другом на непонятном языке. И кажется, ещё немного – и ты с ними договоришься и улетишь. Только язык нужно сначала освоить. Ну, я и осваивал. Наблюдал, повторял, и порой мне казалось, что вот уже и внятная фраза, вот уже и почти поняли…

В детстве я читала много книжек. Одной из них была «Малыш и Карлсон». И вот как-то я иду по городу и вижу на крыше одного из домов небольшую будочку. Крошечная такая и как будто окошечки по бокам. И кажется мне, что, вот только стемнеет, прилетит сюда маленький толстенький человечек и начнет уплетать за обе щеки малиновое варенье. И так мне захотелось его увидеть, так захотелось, что вылезла я на чердак и…

А у нас на боковой стене нашего садика была длинная черная лестница. Я каждый раз, когда проходил мимо, думал: И зачем она тут такая нужна? Садик-то два этажа, а тут лестница. А заманчиво, заманчиво-то как – просто жуть. И вот в какой-то из дней не выдержал: решил узнать, а куда она ведет. Дождался, пока воспитательница отвернется, и почесал…

Измятые, изжеванные, подгоревшие. Написанные в очереди перед Страшным судом. Было пару раз так, что люди не поддавались искушению потолкаться, полаяться и не пустить вперед наглецов, садились в круг и начинали вспоминать. И правда, куда им было спешить? А она стояла где-то неподалеку и записывала. Всё записывала, букву в букву. Зачем она это делала? Просто казалось, что так будет правильно, так хоть где-то что-то останется, не растворится… Но когда начальство узнало об этом её своеволии, её выгнали обратно в мир. Мол, превышение должностных полномочий, намеренное выгораживание повинных в смертных грехах лиц и т.д. и т.п. И вот она, растрепанная, с заплатанным рюкзаком за спиной, сидит у лесного костра и сжигает. Листочек за листочком. Через раз не удерживаясь и перечитывая – так, будто бы невзначай переживая заново и навечно. Сжигает, чтобы назавтра легче идти, чтобы так не давили… эти людские радости. И, может, потому ещё, что верит: избавишься от чужого – родится своё. Авось кто и переночевать пустит, а то зима, холодно и одиноко в этом темном таёжном лесу.

@темы: картинки у меня в голове

Упражнения в прекрасном.

главная